По состоянию на 13 августа 2026 г.
9 августа 2026 года Москва и Дамаск подписали меморандум о взаимопонимании, завершивший полтора года переговоров о судьбе российских военных объектов в Хмеймиме и Тартусе. Документ пришел на смену соглашению 2017 года, дававшему России базы в безвозмездное пользование на 49 лет с автопродлением еще на 25. Новый формат выглядит следующим образом:
- передача под гражданское управление Сирии аэропорт Хмеймим и четвертый коммерческий причал Тартуса;
- преобразование военных объектов в «совместные центры подготовки и повышения квалификации»;
- на переходный период отводится не более трех месяцев.
После этого, 11 августа 2026 года, спустя два дня, Четвертый уголовный суд Дамаска заочно приговорил Башара Асада к смертной казни за военные преступления и преступления против человечности. Одновременно к высшей мере приговорены семь его соратников и очно осужден двоюродный брат Атеф Наджиб.
Логика меморандума о базах
Ключевой интерес Москвы – не столько сама военная инфраструктура, сколько ее роль как транзитного узла на пути в Африку (Ливия, ЦАР, Мали, Нигер, Буркина-Фасо). Равноценной замены Хмеймиму у России нет: альтернативные площадки в Ливии (Тобрук, Бенгази) имеют более слабую правовую основу, больше подлетное время и усилят западное давление на Хафтара; Египет, Алжир и Судан как варианты крайне ненадежны.
Для Дамаска сохранение российского присутствия тоже рационально: вакуум безопасности после падения режима Асада создает риски, а Россия остается посредником в Совбезе ООН и противовесом растущему турецкому влиянию на новую сирийскую армию.
Переосмысление статуса баз – это не уход России, а юридическая легализация уже сократившегося военного присутствия – компромисс, устраивающий обе стороны, но с ключевыми деталями (контроль сирийской стороной, инструкторы, логистические права), отложенными на переходный период.
Приговор Башару Асаду: есть ли связь с базами?
Прямой увязки «база в обмен на выдачу» в открытых источниках нет – напротив, Кремль последовательно и жестко исключал экстрадицию задолго до подписания меморандума. Еще в январе 2026 года Песков на вопрос об обсуждении экстрадиции ответил однозначно отрицательно; Лавров говорил, что вопрос об экстрадиции не стоит уже долгое время. После приговора эта линия подтверждена: в Госдуме заявили, что Асаду в России «ничего не грозит», а убежище предоставлено «по гуманитарным соображениям».
Тем не менее совпадение по времени не случайно и указывает на параллельный, а не единый трек переговоров:
- Размен интересов без прямой сделки. Москва защитила критичный для себя актив (базы и транзит в Африку), сознательно не разменяв на него неприкосновенность Асада – выдача союзника подорвала бы доверие к России у других режимов, ищущих у нее защиты.
- Приговор как инструмент легитимации Дамаска, а не давления на Москву. Раз экстрадиция невозможна, суд становится способом формально «закрыть» тему Асада внутри страны и перед международным сообществом, не рассчитывая на реальную выдачу.
- Более широкий пакет уступок. Параллельно с базами Россия уже выводила силы из Заефратья в пользу контроля Дамаска – то есть переговоры шли комплексно (базы и территориальный вопрос), при этом Асад как тема оставался вне формальной повестки, но, вероятно, влиял на общий фон переговоров.
Меморандум по базам и приговор Асаду — это не причинно-следственная сделка, а два синхронизированных этапа одного процесса «нормализации» отношений после смены власти в Сирии. Дамаск получает символические победы (приговор, территориальная целостность, гражданский контроль над инфраструктурой), важные для внутренней легитимности новой власти. Москва сохраняет стратегически значимый актив – логистический плацдарм для африканских операций, – не поступаясь Башаром Асадом, что было бы неприемлемо с точки зрения репутационных рисков.
Ключевой риск в среднесрочной перспективе – не в возможной выдаче Асада (она практически исключена), а в размытости формулировок меморандума: неясно, кто будет обучать сирийскую армию, кто станет инструкторами и сохранит ли Москва прежние логистические права. Именно это, а не судьба экс-президента, определит, останется ли российское присутствие в Сирии реальным военно-стратегическим активом или перейдет в формальную плоскость.
